0e533d5b

Горький Максим - На Краю Земли



А.М.Горький
На краю земли
"Кола - городишко убогий, неказисто прилеплен на голых камнях между
рек - Туломы и Колы. Жители, душ пятьсот, держатся в нем ловлей рыбы и
торговлишкой с лопарями, беззащитным народцем. Торговля, как ты знаешь,
основана на священном принципе "не обманешь - не продашь". Пьют здесь так,
что даже мне страшно стало, бросаю пить. Хотя норвежский ром - это вещь.
Всё же прочее вместе с жителями - чепуха и никому не нужно".
Так писал в Крым, в 97 году, вологжанину доктору А. Н. Алексину
какой-то его приятель.
Поезд Мурманской железной дороги стоит на станции Кола минуту и,
кажется, только по соображениям вежливости, а не по деловым. Кратко и
нехотя свистнув, он катится мимо толпы сереньких домиков "заштатного"
городка дальше, к мурманскому берегу "ядовитого" океана. Происхождение
слова - мурман интересно объяснил некто Левонтий Поморец:
"А по леву руку Кольского городка, ежели в море глядеть, живут
мурмане, сиречь - нормане, они же и варяги, кои в древни времена
приходили-приплывали из города Варде и жили у нас разбоем, чему память
осталась в слове - воры, воряги. Игумен оспаривал: дескать, нормане оттого
нарицаются, что в земле, в норах живут, аки звери, твердил: причина тому -
холод. А я говорю: это не мурмане в норах-то живут, и не от холода, а
мелкий народец лопари от страха, как бы наши промышленники живьем его не
слопали. Мурмана же тупым зубом не укусишь".
Рукопись Левонтия Поморца принадлежала старому революционеру С. Г.
Сомову, он привез ее из сибирской ссылки, но Аким Чекин, другой
"вероучитель" мой, тоже считал эту рукопись своей собственностью. Оба они
весьма яростно доказывали друг другу каждый свое право собственности на
сочинение Поморца, но оценивали ее разно: Чекин утверждал, что она
"ф-фальетон и ер-рунда", а Сомов, заикаясь и брызгая слюной, доказывал:
- Остроумная вещь! Погодин с Костомаровым - ученые историки, а этот
Поморец, наверное, ссыльный поп и жулик, но раньше их всё решил.
Мне очень нравилась эта тетрадь толстой синеватой бумаги, исписанная
кудрявым почерком и приятно корявыми словами; я настойчиво и безуспешно
просил Сомова подарить мне ее, а он, также безуспешно, хлопотал о том, чтоб
издать рукопись. В конце концов я сделал выписки из Поморца и начал
сочинять повесть о юноше, который влюбился в свою мачеху, был изгнан отцом
и стал бродягой. Тут кто-то объяснил мне, что греческое слово монах значит
одинокий, и я превратил бродягу в инока. Но мне показалось, что роман
пасынка и мачехи достаточно использован народным творчеством и что лучше
заставить героя моего влюбиться в родную сестру. Заставил. "Светские
писатели, бесам подобно, измываются над людьми", как говорил известный
апостол "толстовства" Новоселов, впоследствии враг Льва Толстого и
деятельный сотрудник изуверского церковного журнала, который издавался
миссионером и черносотенцем Скворцовым. Затем повесть свою я уничтожил,
"предав ее в пищу огню", но, разумеется, не потому, что был устрашен
словами Новоселова, а от стыда за чепуху, сочиненную мной. Но кое-что из
рукописи Поморца все-таки отразилось в моей "Исповеди".
Всё это относится к делу только потому, что изумляет: как недавно всё
было, как странно свежо в памяти и - значит: с какой волшебной быстротою
идет жизнь!
Когда поезд подкатился к Мурманску, часы показывали время около
полуночи, а над океаном, не очень высоко над его свинцовой водой, сверкало
солнце. Разумеется, я читал, что здесь "так принято", но, видя первый раз в



Назад